Tridsaťdeväť schodov

Томасу Артуру Нельсону

Thomasovi Arthurovi Nelsonovi

Дорогой мой Томми,

Milý Tommy,

Мы с тобой давно питаем нежность к тому первобытному роду повествования, который американцы зовут

Ty aj ja sme si odjakživa obľúbili ten prapôvodný druh príbehu, ktorý Američania volajú

«десятицентовым романом»

„desaťcentový román“

и который у нас известен как

a ktorý my poznáme ako

«страшилка», —

„otrasný príbeh“ —

к роману, где события бросают вызов правдоподобию

romantiku, v ktorej príhody vzdorujú pravdepodobnosti

и шагают у самой границы возможного.

a pohybujú sa tesne na hranici možného.

Прошлой зимой, во время болезни, я исчерпал весь свой запас этих средств для поднятия духа

Počas choroby minulú zimu som vyčerpal svoju zásobu týchto pomôcok na povzbudenie mysle

и вынужден был сочинить одно такое сам.

a bol som nútený napísať si jeden sám.

Эта книжечка — итог,

Táto knižočka je výsledkom

и мне хотелось бы поставить на ней твоё имя в память о нашей долгой дружбе —

a rád by som na ňu pripojil Tvoje meno na pamiatku nášho dlhého priateľstva

в дни, когда самые безумные выдумки куда правдоподобнее действительности.

v časoch, keď sú tie najdivokejšie výmysly oveľa menej nepravdepodobné než skutočnosť.

Дж. Б.

J.B.

Сентябрь

September

1915

1915

Глава I.

Kapitola I.

Человек, который умер

Muž, ktorý zomrel

В тот майский день я вернулся из Сити около трёх, изрядно разочарованный жизнью.

Toho májového popoludnia som sa okolo tretej vrátil z City poriadne znechutený životom.

Я провёл три месяца в старой Англии

Bol som tri mesiace v starej vlasti

и был сыт ею по горло.

a mal som jej po krk.

Если бы год назад кто-нибудь сказал мне, что я буду так себя чувствовать, я бы над ним рассмеялся;

Keby mi bol pred rokom ktokoľvek povedal, že sa budem takto cítiť, bol by som sa mu vysmial;

но таков был факт.

lenže bolo to tak.

От погоды у меня разливалась желчь,

Z počasia mi bolo mizerne,

от разговоров среднего англичанина мутило.

z rečí obyčajného Angličana sa mi robilo zle.

Мне не хватало движения,

Nemohol som sa dosýta vyhýbať,

а лондонские увеселения казались выдохшимися, как газированная вода, простоявшая на солнце.

a londýnske zábavy boli také mdlé ako sódovka, čo stála na slnku.

«Ричард Хэнней, —

„Richard Hannay,“

твердил я себе, —

opakoval som si,

ты залез не в ту канаву,

„zaviezol si sa do nesprávnej brázdy,

друг мой,

priateľu,

и лучше бы тебе из неё выбраться».

a urobíš lepšie, ak sa z nej vyškriabeš.“